Глава 27. Прикрытие

Военный спустился к грунтовке.

По дороге — он сам себе тихо сказал:

— Ну-ну. Долбанный герой. Иди-иди.

Это была его частная шутка. Он её сам с собой делил — на всех двадцати трёх предыдущих задачах в начале говорил себе именно это. Долбанный герой. Это помогало не уважать собственную важность раньше времени.

Машины Льва — шесть штук, в голове чёрный Лексус — шли плотной колонной. Ровно. Никто не уступал, никто не выезжал на встречку. Прохожий бы сказал — это везут чиновника. Военный знал — это везут операцию.

Когда головной Лексус был в пятидесяти метрах — Военный нажал кнопку на глушилке.

Двести миллисекунд.

Глушилка — была сделана не на серийном заводе. Её собрал в Сан-Диего, на собственной кухне, человек по имени Хуан Луис Барреро, бывший инженер Lockheed Martin, выйденный на пенсию в две тысячи пятнадцатом году. Хуан собрал семь штук, для семерых своих знакомых, по своей собственной схеме, которую он нигде не патентовал. В каждую — впаивал маленький конденсатор за два цента, который он называл голос. Без голоса — глушилка работала бы ровно. С голосом — она работала с настроением. Военному досталась добрая.

Сейчас она выключила шесть машин с лёгкостью — как уставших детей.

Головной Лексус — ушёл на обочину, ткнулся в кочку, остановился. Второй внедорожник — встал по центру дороги. Третья и четвёртая — врезались, помялись бамперами. Две последних — затормозили.

Через двести миллисекунд — глушилка отпустила. У головного двигатель завёлся. У других — нет. Они стояли.

Из Лексуса — открылась дверь.

Лев вышел не сразу. Сначала — секунды три он сидел внутри, не двигаясь. Военный это видел. Это была — плохая пауза. Лев сидел и настраивался.

Когда Лев вышел — это был уже не тот Лев, что в кафе "Тополь" в феврале.

Чёрное пальто, чёрная водолазка, очки в тонкой оправе — да. Лицо — нет. Лицо — оно. Полностью. Без зазора между человеком и операцией. Грибница в Льве — на эту минуту — приняла руль целиком.

— Бляха, — сказал Военный сам себе негромко. — Этого я не предусмотрел.

Лев посмотрел на Военного. Ровно.

И — без паузы — ударил.

Не словом. Не движением. По тонкому слою — точечно, в ту самую зону защиты Военного, которая держала его пятнадцать лет.

Военный закрыл — успел. Удар попал в стену.

Лев — ударил второй раз. Через долю секунды.

Военный закрыл — снова. Стена просела.

Третий раз.

Военный — прошло.

Он не успел.

Это случилось — на третьей секунде вместо пятой, как он рассчитывал. Метка — за пятнадцать лет работы — оказалась тоньше, чем он считал. Или Лев в этот раз был плотнее. Может быть, и то и другое.

Военному в груди — вошло.

Он этого не показал. Стоял ровно. Внешне — лицо не дрогнуло. Внутри — на полсекунды — у него расцепилось. Защита, которая жила в нём пятнадцать лет, догорела мгновенно. Он стал — голым.

В этом голом — ему открылось.

В Льве — за тонким слоем грибницы — был молодой. Тот самый. Двадцативосьмилетний, влюблённый, ранимый — кому грибница тридцать лет назад вкатила оно через любимую женщину.

Военный — без размышления — сделал то, что не делал на двадцати трёх предыдущих задачах.

Он шагнул в Льва.

Не телом. Тонким слоем. Через ту самую открывшуюся в нём щель — он вошёл в Льва, и обнял там того молодого. Не как жалея. Как — старый товарищ, наконец нашедший друга.

Лев — пошатнулся. Очки слетели. Он на секунду стал — собой. Молодым.

Он заплакал.

Тихо. В один глаз.

Это длилось — две секунды.

Военный успел увидеть — как у Льва за полпальца от его груди дрогнул маленький зашитый узел. Узел — был оно. Через эту дрожь — на одну секунду — Военный заглушил передачу. Грибница на эту секунду — потеряла Льва.

Это было то, ради чего Военный сюда шёл.

Он успел.

И тут — за второй машиной — щёлкнуло.

Военный это услышал — раньше, чем увидел. Щёлк — это был предохранитель табельного. Один из охранников второй машины — увидев, что Лев пошатнулся, среагировал по своей внутренней инструкции, которая стояла в нём от грибницы как защитный рефлекс: если оператор в опасности — стреляй. Грибница для этого случая в его инструкцию заложила обход запрета на огнестрел в пятидесяти километрах от Аркаима. Она знала, что её операторы могут попасть в трудное положение. У неё для каждой плохой минуты был — план.

Военный успел только подумать: ах ты ж блядь.

Выстрел.

Пуля — попала Военному в правую часть груди, выше лёгкого, ниже ключицы. Он упал на колено сначала. Потом — на бок.

Лев — за ту же секунду — пришёл в себя. Не как Лев. Как оно в нём. Грибница — поняла, что её на минуту отжали, вернулась, и сделала это резко и плотно. Лев — стал прежним. Очки нашёл на земле, надел.

Посмотрел на Военного. На лежащего.

Сказал:

— Бля. Зря он стрелял. Это была моя задача.

Охранник — стоял с пистолетом. Опустил. Посмотрел на Льва, не понимая, хорошо или плохо.

— Уберите его в кювет, — сказал Лев. — И поехали обратно. Здесь уже всё.

Охранник с напарником — подошли к Военному. Проверили — жив. Дыхание было. Пульс был. Потащили в кювет. Положили на сухую траву.

В этот момент — Лексус Льва завёлся ещё раз. Лев сел внутрь.

Машины — две из шести — смогли завестись. Остальные четыре — стояли с заглохшим двигателем. Лев махнул рукой — оставьте, после заберём. Один из водителей — попытался завести. Не вышло. Они оставили четыре машины на дороге, погрузились в две оставшиеся — пятнадцать человек на семь мест — и поехали обратно в сторону Челябинска.

Через десять минут — на дороге было тихо.

Военный лежал в кювете. Сознание уходило. Защита у него больше не работала — её просто не было. Грудь — горела. Через дырку — текло.

В эту минуту — у него в голове произошло — тишина.

Не от потери крови. От того, что метка догорела. Та самая, что мальчик поставил ему в две тысячи десятом. Метка — пятнадцать лет работала. Сегодня — ушла. Тонкий слой Военного — стал свободным. Не пустым — свободным.

В этой свободе — он подумал последнюю свою рабочую мысль:

Я свою сделал. Они теперь сами.

И — закрыл глаза.

В этот момент — на дальнем повороте — на грунтовке появилось движение. Не машина Льва. Что-то — медленнее. Шире.

Это был — старый трактор Беларус. Голубого цвета, в пятнах ржавчины. За рулём — местный фермер, лет шестидесяти, в кепке, в синей телогрейке. Звали его — Прохор Иванович. Он ехал из Бредов в свою деревню Перовка, по этой грунтовке ездил каждый день в это время. Сегодня — услышал что-то ехать в обратную сторону, придержал, чтобы пропустить, и потом увидел — на дороге машины брошенные. Две.

Прохор Иванович тракторы своих коллег — оставленные на дороге — обходил, бывало, три-четыре раза в год. Машин — никогда. Это было ему — странное.

Подъехал ближе. Остановил трактор.

Слез. Подошёл к ближайшему внедорожнику. Заглянул внутрь — ключи в зажигании, всё на месте, никого. Странно.

Пошёл вперёд по дороге. У головного Лексуса — тоже никого. Окно опущено.

В кювете — увидел человека.

Подошёл. Лицо — обыкновенное, в крови. Дыхание — слабое, но есть.

Прохор Иванович в шестьдесят втором году служил в Афгане санитаром. Он знал, как поднимать раненого без последствий. Поднял Военного. Аккуратно. Понёс к трактору.

В тракторе — место для одного пассажира, на маленьком сиденье у боковой двери. Положил Военного туда. Снял свою телогрейку, накрыл.

Прохор Иванович подумал — куда. Бреды — обратно. До них — двадцать километров. В Бредах — больница маленькая, но есть. Он туда раньше не возил, но знал, где она.

Развернул трактор.

— Держись, мужик, — сказал. — Не помри у меня в пути.

И поехал.

Военный был без сознания. В груди — у него по-прежнему — тишина.

Эта тишина — была первой за пятнадцать лет тишиной без работы. Просто тишина.

В ней — он не знал, выживет ли. Но это, оказывается, уже было не важно.

Пятнадцать лет он работал. Сейчас — больше не нужно. Это и была его задача — отработать пятнадцать лет, и в нужный момент — хватит. Выживет — будет жить как любой другой, без работы. Не выживет — не выживет.

Он улыбнулся одной стороной рта. Не сознательно — лицевая мышца дёрнулась.

Прохор Иванович посмотрел на него в зеркало.

— Ишь, — сказал. — Улыбаешься. Молодец. Значит, доедем.

Трактор шёл по грунтовке семь километров в час.

В кругу — на Аркаиме — команда не знала, что произошло.

В четырнадцать пятьдесят пять — Восьмой посмотрел в сторону трассы.

— Чет, — сказал тихо. — Военный должен бы уже вернуться.

— Да, — сказал Чет. — Он и не вернулся.

Они посмотрели друг на друга.

— Возможно, он успел задержать, — сказал Восьмой. — Возможно — нет. Сейчас не наша задача. Сейчас — открытие через двадцать пять минут. Идём в круг.

Они пошли в круг.

Все — знали. Никто не сказал.

В четырнадцать пятьдесят восемь — у Третьего в кармане завибрировал телефон.

Третий посмотрел.

Это был Прохор Иванович, который был узлом сети — Третий его знал по программе передач семидесятых годов, узловой связи у них не было, но мобильной был. Прохор Иванович в эту минуту нашёл в кармане у Военного телефон, а в телефоне в избранном — Третий. Позвонил.

— Третий, — сказал. — Я Прохор. Из Перовки. У меня тут лежит ваш человек, я на тракторе везу его в Бреды. Он жив. В груди дырка, кровь идёт, но не сильно. Доеду минут за сорок. В Бредах оставлю в больнице. Дальше сами.

Третий — молчал секунду.

— Ты молодец, Прохор, — сказал. — Я благодарю.

— А я что? Я что увидел, то и сделал.

— Спасибо. Перезвоню.

Третий положил трубку. Посмотрел на команду.

— Военный жив, — сказал. — Ранен. В больнице через сорок минут.

Команда — молчала.

Восьмой кивнул. Молодая закрыла глаза на секунду. Программистка — посмотрела в сторону трассы. Чет — переложил штуку из правой руки в левую. Дворник — тихо вздохнул.

— Идём, — сказал Восьмой.

Они вошли в круг.

До открытия — было двадцать две минуты.

Артефакты — гудели. Фигура над ними — стояла. Точка — горела.

В кювете на грунтовке — лежали четыре брошенных машины. Пустые. Без хозяев.

В тракторе — раненый Военный, накрытый телогрейкой Прохора Ивановича.

Между ними — двадцать километров пыльной дороги.