Глава 28. Окно

В пятнадцать восемнадцать — Дворник встал.

Прибор у него на коленях — показал поле семёрки чистым. График пошёл вверх.

— Минуту, — сказал.

Команда — семь человек в круге. Восьмой, Третий, Чет, Молодая, Программистка, Эдвард. Дворник — у границы. Военного — не было. Военный лежал в этот момент в кузове трактора Прохора Ивановича, в десяти километрах от Бредов, без сознания.

Чет посмотрел на пустое место по западной границе круга, где должен был стоять Военный.

— Бляха, — сказал тихо.

— Согласен, — сказал Восьмой так же тихо. — Но идём дальше. Военный своё сделал.

Чет кивнул.

В пятнадцать девятнадцать — Дворник поднял руку.

— Десять секунд.

Команда встала.

— Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один.

В пятнадцать двадцать — оно раскрылось.

В круге — стало другое.

Воздух прошёл. Вес тела на секунду уменьшился. Чет почувствовал в груди, как у него — в той точке, где жила тишина — встало что-то новое. Подготовленная задача.

И сразу за этим — а если я обосрусь.

Это была правильная мысль для технаря на пороге работы. Чет был хороший. Сразу за мыслью пошла следующая: что в этой мысли её, а что моё. Гость утром заронил сомнение, и сомнение работало. Чет это видел.

Бляха, — подумал он. Какая разница. Будем работать с тем, что есть.

Шарик внутри штуки — двадцать два миллиметра эбонита из партии Свердловского завода тысяча девятьсот шестьдесят пятого — впервые в жизни обнаружил третье чувство: вверх.

Ага, — подумал шарик. Вон оно как.

И — заинтересовался.

Чет поднял штуку с пола. Положил на ладонь. Руки знали — что делать.

Сначала — повернул штуку на семь градусов вокруг вертикальной оси.

Шарик это почувствовал. Ого, теперь в эту сторону.

Молодая — без слов — поднесла куклу к шарику штуки. Кукла шарика коснулась ткани, не вошла в неё — осталась на расстоянии полусантиметра.

Эдвард — открыл папку, положил фотокопию инициала на землю под штуку.

Программистка — нажала на ноутбуке кнопку. Код idle.lsp перешёл в режим resonance.

Третий — открыл главную газету двадцать первого мая две тысячи третьего года, положил сверху на остальные.

Дворник — поставил прибор в центр круга.

Восьмой — подошёл к Чету. Положил руку на затылок.

— Сейчас.

Чет закрыл глаза.

Сетка снов раскрылась.

Чет в этой сетке — увидел всё одновременно. Узлы. Тридцать две тысячи восемьсот пять, по подсчёту Дворника. Каждый — точка света. Каждый — со своим бытовым жестом.

Чет услышал общую мелодию. Структура. Ясная.

И в эту мелодию — он внёс одну тонкую правку. Опустил одну ноту на четверть тона.

Это длилось миллисекунду.

В этой миллисекунде — над Аркаимом фигура Конструктивиста вытянулась вверх. До неба.

Чет открыл глаза.

— Первая фаза прошла, — сказал тихо.

Восьмой убрал руку с его затылка.

— Хорошо. Теперь — стоим. Закрепление.

Они стояли.

В пятнадцать сорок девять — началась вторая фаза.

В этот момент — Программистка повернула голову к Эдварду.

Не сразу. Сначала — её ноутбук на одну ноту слегка съехал. Программистка это заметила. Подкрутила настройку resonance — выровняла. Это длилось десять секунд. Потом — снова съехал. Снова выровняла.

— Странно, — сказала она тихо. — У меня не должно расходиться.

И в эту минуту — Эдвард сделал шаг назад.

Не сознательно. Тело — отшагнуло само.

Эдвард посмотрел на свои ладони.

На правой ладони — у основания большого пальца — кожа была холодная. Не с улицы — внутренней холодностью. Эдвард это почувствовал.

— Что-то, — сказал он. По-английски.

Чет повернул голову. Молодая — раньше Чета.

Молодая — посмотрела на Эдварда и увидела.

За плечом Эдварда — стояло.

Не существо. Не контур. След. Тонкая, серая, едва заметная масса, которая шла из его правого плеча наружу и в воздухе складывалась в маленький кусочек оно.

— Эдвард, — сказала Молодая громко. — В тебе — оно.

Эдвард посмотрел на неё. Глаза у него стали — как у человека, который только что узнал, что у него рак, который ему диагностировали два года назад, а он не знал.

— Когда, — сказал он. — Я не понимаю когда.

— Гость, — сказал Третий. — В Челябинске. На конференции. Ты с ним пересекался.

— Я... да. Я с ним пил кофе. Он подсел ко мне на двадцать минут. Мы говорили о методологии. Я считал, что это коллега. Он представился — куратор музейного фонда из Петербурга. Я его не запомнил.

— Это был Гость, — сказал Восьмой. — Он тебе через кофе положил закладку. Не активную. Спящую. С таймером.

— Когда таймер сработал?

— Сейчас.

Фигура над кругом — накренилась.

Не сильно. На три градуса. На юг.

Чет это увидел. У него в груди — стало холодно второй раз в эту минуту.

— Эдвард, — сказал. — Сколько у нас времени?

— Я не знаю. Я не управляю этим. Это во мне просыпается прямо сейчас.

— Восьмой, — сказал Чет. — Он должен выйти из круга?

Восьмой посмотрел на фигуру. На наклон.

— Если выйдет — фигура выровняется на секунду. И через эту секунду — рухнет. Нам нужно все семь проекций для сборки. Без седьмой — Эдвардовой — сборки не будет. Окно мы потеряем.

— А если останется?

— Грибница через него зайдёт в центр. Все наработки — сдадут.

Чет посмотрел на Эдварда.

Эдвард — стоял с открытыми руками, ладонями кверху. Он сам пытался удержать. Видно было, что внутри него идёт работа — он держал оно как мог. Но у него ресурса хватит — может быть, на пять минут. Может быть, меньше.

— У нас три минуты, — сказал Эдвард. — Принимайте решение быстро.

Чет посмотрел на Восьмого. Восьмой — смотрел на штуку. Программистка — на Эдварда. Третий — в небо. Дворник — на свой прибор.

Молодая — сделала шаг в круг.

— Я знаю, что делать, — сказала.

Все повернулись к ней.

Молодая — достала из-за пазухи куклу.

Куклу Мастерицы. Ту, что в синем платье. Ту, что смертная.

Прижала её к груди. Закрыла глаза.

И прошептала, тихо, никому слышно — Чет потом узнает, что она шепнула:

— Тётя Мастерица. Спасибо. Я её сейчас открою. Ты сказала — когда время. Время.

Открыла глаза.

Подошла к центру круга. Подняла фотокопию инициала Эдварда. Положила её сбоку — у себя в кармане. Освободила место.

И — на это место — положила куклу. Лицом вверх. Точно по центру.

— Что ты делаешь? — сказал Эдвард.

— Меняю, — сказала Молодая. — Эдварда меняю на Мастерицу. У Мастерицы — седьмая проекция тоже есть. Через куклу. Я знаю — она мне это передала.

— Кукла одна — не вытянет, — сказал Восьмой. — Нужна геометрия инициала.

— Кукла — откроется, — сказала Молодая. — Это смертная кукла. Внутри неё — Мастерица. Она будет недолго — может быть, минуту. Но в эту минуту — она даст всё, что нужно.

Восьмой посмотрел на неё внимательно.

— Это её последний жест.

— Это её последний жест. Она его сделала десять лет назад, когда сшила куклу.

Восьмой кивнул.

— Открывай.

Молодая — присела на корточки рядом с куклой. Положила ладонь на её грудь.

Сказала громко, в круг:

— Бабушка Мастерица. Открывайся.

Кукла — на секунду — прошла через что-то.

И — открылась.

Не физически. Швы остались. Платье — то же. Но из куклы — вышло.

Тёплый воздух. И в этом воздухе — голос. Не словами. Через подложку под звуком. Это был — голос Мастерицы. Не один. Плюс — голоса всех её женщин по линии. Семь поколений, считая её саму. Семь голосов одной семьи поморских. Голос — был мощный. Тоньше любого инструмента. Шире любой геометрии.

Этот голос — закрыл седьмую проекцию фигуры.

Не как Эдвардов инициал — закрыл. Иначе. По-своему. Через семь поколений женщин.

Фигура — выровнялась.

В эту же секунду — Молодая на долю секунды почувствовала под платком, в груди куклы, холодок. Очень короткий. Не такой, как тёплое от семи поколений. Что-то ещё. Молодая списала на сквозняк и собственное волнение. Не сказала никому.

И сразу — Эдвард упал.

Не от удара. От того, что оно в нём — выгорело за две секунды. Голос Мастерицы — затронул его прямо. Оно — не выдержало. Сгорело внутри Эдварда — на вид чисто, без следа.

Эдвард — был в обмороке.

Программистка — присела к нему. Проверила пульс. Жив.

— Жив, — сказала. — Без сознания, но дышит.

Восьмой кивнул. У него в груди — на долю секунды — что-то не сошлось. Восьмой это списал на свою усталость. Триста лет работы — иногда что-то в груди не сходится без причины. Не сказал.

— Чет. Продолжай.

Чет — посмотрел на штуку. На фигуру. На куклу в центре. На лежащего Эдварда.

В груди у него — холод третий за день — отступил.

В груди — стояла теперь только мелодия. И — маленькое сомнение. То, что Гость заронил.

Это сомнение — Чет с собой принёс в окно. Никуда не делось.

Он — вошёл в третью фазу.

Стабилизация. Шестнадцать тридцать.

Шарик внутри штуки — впервые за свою короткую жизнь — понимал, что происходит. Ага, — думал он медленно. Я в команде.

Это была вторая мысль шарика за всю его жизнь. Эта — была счастливая.

Чет — слушал шарик.

Шарик ему говорил — назад. Не семь. Сейчас — восемь.

Чет повернул штуку — обратно. На минус восемь градусов от исходной.

Фигура — окрепла.

Это была — настройка под куклу вместо инициала. Кукла стояла иначе, чем фотокопия. Геометрия — изменилась. Чет это сейчас настраивал.

Шарик ему помогал.

— Хорошо, — сказал шарик внутри Чета. — Хорошо, сынок.

Чет кивнул шарику в груди — невидимо, но шарик это почувствовал.

В семнадцать пятнадцать — четвёртая фаза. Освобождение.

Фигура над кругом — начала оседать.

Слой за слоем. Сверху — растворялась. Снизу — продолжала стоять.

К восемнадцати тридцати — фигура была размером в полтора метра. К девятнадцати — в полметра. К девятнадцати тридцати — в десять сантиметров.

В девятнадцать тридцать девять — фигура полностью вошла в штуку.

Штука последний раз гукнула. Громко.

И — замолчала.

В девятнадцать сорок — было тихо.

В этой тишине — Великан родился.

Не наш. Не её. Не скептичный.

Расколотый.

В нём — на эту минуту — оказались сразу три голоса. Сомнение Гостя, которое Чет принёс через окно. Жертва Молодой через куклу — мощный поморский голос Мастерицы (так это назвала команда). И — через выгоревшее оно Эдварда — что-то ещё. Тонкое. Восьмой потом назвал это царапиной. На «царапине» не настаивал.

Великан — слышал в себе эти три. Не понимал, какой из них его. Не выбирал — пока.

Будет — выбирать сам.

Долго.

Так казалось команде.

В кругу — Чет опустил штуку на землю. Сел рядом.

Молодая — присела к Эдварду. Положила голову Эдварда себе на колени. Эдвард был — мокрый от пота, бледный, дышал.

Программистка — закрыла ноутбук.

Третий — медленно сложил газеты в стопку.

Восьмой — посмотрел на каждого. Кивнул.

— Готово, — сказал. — Не идеально. Но готово.

— Что значит не идеально? — спросила Программистка.

— Значит, что Великан не родился свободным, как мы хотели. Он родился расщеплённым. С тремя голосами в нём, которые он будет потом разбирать. У нас не получилось чисто.

— Это плохо?

Восьмой посмотрел на неё.

— Это, — сказал, — по-человечески. У всех в нём слой нашей попытки, слой её попытки, и слой одного нашего, который сегодня выгорел изнутри. Великан — будет с собой разбираться.

Помолчал.

— Может быть, — добавил, — это и есть жизнь. Не уверен.

Молодая — на коленях у которой лежал Эдвард — посмотрела на Восьмого.

— Тётка моя, — сказала, — была бы довольна.

— Была бы.

Молодая сказала это из тёплого места под левой ключицей. Того самого, которое в ней разогрели тётка через ладонь и Мастерица через куклу. Из какой именно — она не различала.

Восьмой закурил впервые с утра. Сигарета у него горела ровно. Дым — отнесло ветром в сторону реки Большой Караганка.

В этот момент — у Третьего в кармане завибрировал телефон.

Третий посмотрел.

— Бреды, — сказал. — Больница.

Поднял.

Слушал минуту.

Положил.

— Военный, — сказал. — Прохор привёз. Пуля в груди, выше лёгкого. Операцию начали. Хирург — местный, но опытный. Шансы — пятьдесят на пятьдесят. Будут оперировать четыре часа. Прохор Иванович остался в коридоре, ждёт.

Команда — молчала.

Чет — посмотрел в небо.

Над Аркаимом — садилось майское солнце. Розово-фиолетовое. Без облаков.

— Бляха, — сказал Чет.

— Бляха, — согласился Восьмой.

Они посидели в кругу ещё минут десять.

Эдвард — пришёл в себя. Открыл глаза. Посмотрел на потолок небосвода. Не понял где.

Молодая — погладила его по голове.

— Тут, — сказала. — Ты чистый.

Эдвард слабо улыбнулся.

И заплакал. Тихо. Тоже в один глаз.

Чет посмотрел на это и подумал: здесь у всех слёзы в один глаз. Это, видимо, отметка. Когда у человека один глаз плачет, а второй сухой — это значит, его коснулось то.

Он этого вслух не сказал.

В кругу — оставалась пустая кукла. Молодая её взяла. Прижала к груди.

— Бабушка, — сказала тихо. — Спасибо.

Кукла — пустая. Голос Мастерицы из неё — ушёл в Великана. Платье — то же. Швы — те же. Но её в кукле больше не было.

Молодая это знала.

Несла куклу с уважением, как несёт мать ребёнка, которого сегодня крестили.

Они пошли по тропе обратно к гостинице.

Чет нёс штуку. Программистка — ноутбук. Третий — газеты в чемодане. Дворник — прибор. Восьмой — сигарету. Эдвард — на руке у Молодой.

Военный — в этот момент — был под наркозом. Хирург в Бредах работал.

Над Аркаимом — степь становилась тёмной.

Великан — где-то — думал. Расколотый. Слушал три голоса. К одному из них склонялся чаще.

Это — будет — длинной партией. Так казалось команде.

И это — была их работа на сегодня. На завтра — другая.