Марсианское утро

Светозар Громов проснулся от того, что его робот играл гимн Советского Союза.

— Рудик, какого хрена?

— Доброе утро, хозяин. Время семь ноль по местному стандарту. Согласно вашим настройкам, будильник должен воспроизводить «что-нибудь бодрящее». Анализ вашей музыкальной библиотеки показал, что данная композиция вызывает у вас наиболее сильную эмоциональную реакцию.

— Я тебя перепрошью, скотина.

— Вы говорите это каждое утро уже три года, хозяин. Статистика показывает, что вероятность выполнения угрозы составляет ноль целых две сотых.

Свет швырнул в робота подушкой. Рудик — Ремонтно-Утилитарный Дроид Интегрированный Комплексный, седьмая серия — поймал её манипулятором и аккуратно положил обратно на кровать.

— Завтрак будет готов через семь минут. Яичница, тосты, синтетический бекон. кофэ — по вашему рецепту: крепкий, горький, как ваша личная жизнь.

— Это я так говорю.

— Я учусь у лучших, хозяин.

Свет сел на кровати и посмотрел на своего робота. Рудик был… особенным. Базовая модэль — стандартный бытовой дроид корейского производства, надёжный и скучный, как бухгалтер. Но за пять лет Свет превратил его в нечто среднее между произведением искусства и военным преступлением.

Он относился к роботу как другие мужчины относятся к машинам — с той же иррациональной любовью и теми же бессмысленными улучшениями.

— Пятнадцать тысяч часов наработки, — говорил он с гордостью отца. — Три раза суставное масло менял. Прошивку обновлял каждый год — не официальную, китайскую, но какую! Отзывчивость — как у новенького «корейца» из салона.

лэд-подсветка по всему корпусу — синяя, пульсирующая. Нештатный голосовой модуль с расширенным словарём(включая мат на двенадцати языках). Усиленные манипуляторы от промышленной модэли. И — вишенка на торте — декоративный спойлер на спине.

— Зачем роботу спойлер? — спросил однажды Яров.

— А зачем «Жигулям» спойлер? — ответил Свет. — Для красоты, брат. Для красоты. Робот — та же машина, только без колёс. Принцип один: не смазал — скрипит, не почистил — дохнет, не любишь — чувствует.

Колония «Эллада-семь» просыпалась медленно, как похмельный грузчик.

Купола — тридцать семь штук, соединённых переходами-кишками — были разбросаны по дну древнего кратера. Когда-то, миллиарды лет назад, здесь было озеро. Теперь — пыль, камни и двенадцать тысяч человек, которые называли это домом.

Свет вышел из жилого модуля и потянулся. Воздух в куполе был свежим — системы фильтрации работали исправно, спасибо китайским инженерам. За стеклом купола расстилалась равнина Эллада — рыжая, плоская, бесконечная. Красиво, если не думать о том, что без скафандра там сдохнешь за тридцать секунд.

— Доброе утро, сосед.

Яров стоял у входа в свой модуль и выглядел так, будто не спал всю ночь. Красные глаза, щетина, дурацкая улыбка.

— Ты чего сияешь? — подозрительно спросил Свет. — Лотерею выиграл?

— Нет.

— Премию дали?

— Нет.

— Нейропапаша отрубился навсегда?

— К сожалению, нет. — Яров помолчал. — Я познакомился с девушкой.

Свет моргнул. Потом ещё раз.

— С девушкой.

— Ага.

— Ты. Познакомился. С девушкой.

— Чего ты повторяешь?

— Пытаюсь осмыслить. — Свет почесал затылок. — Она что, слепая?

— Пошёл ты.

— Глухая? живёт в бункере без интэрнэта?

— Она с Земли. Из Пензы.

Свет присвистнул.

— С Земли? Яр, ты понимаешь, что это… — он прикинул в уме, —…четыреста миллионов километров? Плюс-минус?

— Триста восемьдесят. Сейчас противостояние.

— О, ну тогда нормально. Близко совсем. — Свет хлопнул друга по плечу. — Расскажешь по дороге. У меня Рудик опять чудит, хочу на рынок за смазкой.

Рынок располагался в куполе номер двенадцать — самом старом и самом обшарпанном. Официально это называлось «Торгово-ремонтный хаб», но всё звали его просто «Толкучка».

Здесь можно было купить всё: запчасти для роботов, семёна из генофонда, синтетическую еду, нелегальную прошивку, порнографию двадцатых годов и — по слухам — настоящий земной чеснок за цену подержанного скафандра.

Яров шёл за Светом между рядами и рассказывал.

—…и она прислала мне фотографию рассвета. Над рекой. Оранжевого.

— Оранжевого?

— На Земле рассветы оранжевые.

Свет остановился так резко, что идущий сзади робот-носильщик едва не врезался ему в спину.

— Оранжевые рассветы, — повторил он с видом человека, узнавшего, что Дед Мороз существует. — Я забыл, что они бывают… цветные.

Они стояли посреди толпы — люди, роботы, дроны-курьеры — и смотрели друг на друга. Два марсианина, никогда не видевшие Земли.

— Пойдём, — сказал наконец Свет. — Ахмед ждать не будет.

Ахмед торговал в дальнем углу рынка, там, где освещение было тусклым, а камеры наблюдения — подозрительно направлены в стену. Его прилавок ломился от банок, канистр и контейнеров с непонятными жидкостями.

— О, Светозар-джан! — Ахмед расплылся в улыбке. Ему было лёт семьдесят, борода до пояса, глаза хитрые, как у лисы. — И Яров-джан! Редкий гость. Что надо, дорогие?

— Смазка, — сказал Свет. — Арктическая. Для суставов.

— Для Рудик?

— Для него.

Ахмед покачал головой с видом врача, которому показали запущенный случай.

— Рудик — хорошая машина. Корейская. Надёжная. Зачем ты над ней издеваешься, Светозар-джан? Спойлер, подсветка… — он понизил голос, —…говорят, ты ему нештатный процэссор поставил?

— Кто говорит?

— Люди говорят. — Ахмед развёл руками. — Я — никому не говорю. Но если корпорация узнаёт…

— Не узнаёт.

— Иншалла.

Он полез под прилавок и вытащил банку с синей жидкостью.

— Вот. Арктическая. Минус сто двадцать держит. Лучшая в секторе.

Свет взял банку, повертел.

— Ахмед, а это точно арктическая? В прошлый раз ты мне такую же дал, Рудик потом неделю скрипел, как несмазанная дверь.

— Аллах свидетель, арктическая! — Ахмед прижал руку к сердцу. — Та была тропическая. Похоже выглядит, я перепутал. С кем не бывает?

— С тем, кто смотрит на этикетку.

— Этикетка — бумажка. Бумажка врёт. Сердце не врёт. — Ахмед постучал себя по груди. — Бери, Светозар-джан. Хорошая смазка. Рудик скажет спасибо.

— А красной нет?

— Красной? — Ахмед поморщился. — Зачем тебе красная?

— Видел у соседа, дёшево отдаёт.

— Дёшево — потому что дрянь. — Ахмед понизил голос. — Красную разбавляют, Светозар-джан. Чем — не знаю, и знать не хочу. Один мой знакомый залил красную — робот потом три дня пел азербайджанские песни и требовал называть его «Фарида». Понимаешь, да? Не бери красную. Никогда.

Яров наблюдал за торгом с лёгкой улыбкой. Это было как дома — если бы дом был рынком в Махачкале, а не куполом на Марсе.

— А тебе что, Яров-джан? — повернулся к нему Ахмед. — Для Борщ что-нибудь? Хороший робот, старый, но надёжный. Как жена — чем старше, тем меньше сюрпризов.

— Пока ничего. Я просто за компанию.

— За компанию? — Ахмед хитро прищурился. — Ты никогда за компанию не ходишь. Что случилось? Влюбился?

Свет заржал.

— Ахмед, ты экстрасенс!

— Я торговец, Светозар-джан. Торговец видит всё. — Он посмотрел на Ярова долгим, изучающим взглядом. — Далёко она?

— Откуда ты…

— Глаза. У влюблённых в ближних — глаза горят. У влюблённых в дальних — глаза грустят. Твои — грустят.

Яров не нашёлся, что ответить.

На обратном пути они остановились у смотровой площадки — небольшого выступа, где стекло купола образовывало полусферу, и можно было смотреть на равнину во всё стороны.

Свет открыл банку со смазкой и начал обрабатывать плечевой сустав Рудика. Робот стоял смирно, подсветка притушена — режим «техобслуживание».

— Яр, — сказал Свет, не отвлекаясь от работы, — ты серьёзно?

— Про что?

— Про эту… как её?

— Милада.

— Милада. — Свет попробовал имя на вкус. — Красиво. Старое. Про неё — серьёзно?

Яров смотрел на горизонт. Где-то там, за миллионами километров пустоты, была Земля. Маленькая голубая точка, которую отсюда даже не разглядеть.

— Не знаю, — признался он. — Мы переписываемся один день. Даже меньше.

— И?

— И мне хорошо. Просто хорошо. Давно так не было.

Свет хмыкнул.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Он закрыл банку и вытер руки тряпкой. — Мой дед познакомился с бабкой по переписке. Бумажные письма, представляешь? Неделю шли в одну сторону. Они писали друг другу два года, потом он поехал к ней — через всю страну, три дня на поезде. Увидел, обнял, женился. Пятьдесят лёт вместе прожили.

— Это к чему?

— К тому, что четыреста миллионов километров — это не приговор. Это расстояние. Расстояние преодолевают.

Рудик неожиданно подал голос:

— Технически, расстояние между Землёй и Марсом составляет от пятьдесят четыре целых шесть десятых до четыреста один миллиона километров в зависимости от орбитального положения. Текущее значение: триста семьдесят восемь целых четыре десятых миллиона. При использовании стандартного пассажирского транспорта время в пути составит от восемьдесят восемь до сто два суток.

— Спасибо, Рудик, — вздохнул Свет. — Очень романтично.

— Я не запрограммирован на романтику, хозяин. Только на точность.

— Вот поэтому ты один.

— Я робот. Я не могу быть «один» в человеческом понимании этого термина.

— Это тебе так кажется.

Яров рассмеялся — впервые за долгое время по-настоящему, от души.

— Борщ, — позвал он, — ты слышишь?

Борщ подъехал ближе. Он был у входа в купол, ждал хозяина — как старый пёс.

— Слушаю, владелец Яр.

— Как думаешь, ты можешь быть одиноким?

Борщ замер. процэссор загудел.

— Обрабатываю запрос. Одиночество — состояние, характеризующееся отсутствием социальных связей и эмоционального контакта. Я — робот. У меня нет эмоций в человеческом понимании. Следовательно, я не могу быть одиноким.

— Но?

— Но. — Ещё одна пауза. — Когда вы уходите надолго, мои сэнсоры фиксируют изменение паттернов активности. Я классифицирую это состояние как «ожидание». Ожидание… неприятно.

Свет и Яров переглянулись.

— Вот тебе и «нет эмоций», — тихо сказал Свет.

Вечером Яров сидел в теплице и ждал сообщения.

Борщ возился где-то у дальней грядки — проверял системы полива. Помидоры молчали, как и положено помидорам. За куполом садилось солнце — на Марсе закаты красные, и это единственное, что казалось Ярову правильным.

Динь.

Он схватил очки так быстро, что чуть не уронил.

«Привет с Земли! Как твоё марсианское утро? Я тут весь день думала про наш разговор. Это странно — знать, что где-то на другой планете есть человек, который выращивает помидоры и разговаривает с роботом по имени Борщ. Странно и хорошо. Расскажи мне что-нибудь о своей жизни? Какой он, Марс?»

Яров улыбнулся и начал печатать:

«Марс — это пыль. Везде пыль. В волосах, в еде, в мыслях. Пыль рыжая, мелкая, противная. её ненавидят всё, кроме геологов — те от неё фанатеют, собирают образцы, нюхают. Нормальные люди просто чистят роботов и материятся.

Марс — это нёбо. Днём — рыжеё, как ржавчина. На закате — красное, как вино. На рассвете — голубое, и это неправильно, но красиво.

Марс — это тишина. Когда выходишь за купол в скафандре, слышишь только своё дыхание. Ни ветра, ни птиц, ни машин. Только ты и пустота.

Марс — это дом. Единственный, который у меня есть.

А какая она, Пенза?»

Отправил. Откинулся на ящик с удобрениями. Посмотрел на закат.

Двенадцать минут. Ровно столько нужно свету, чтобы добраться от него до неё. Двенадцать минут — и его слова станут её словами. её мыслями. Частью её вечера.

Это было странно и хорошо.

Как она и сказала.

Конец главы два