Три месяца

Решение пришло ночью — как обычно приходят важные решения. Не в результате анализа, не после долгих размышлений. Просто — пришло.

Милада лежала в темноте и смотрела в потолок. За окном шумел дождь — настоящий, земной, мокрый. Она слушала его и думала о планете, где дождя не бывает никогда.

Потом взяла телефон и начала искать билеты.

— Ты сумасшедшая.

Веслава стояла посреди лаборатории с видом человека, которому только что сообщили о конце света.

— Возможно.

— Три месяца в космосе. Три. Ты понимаешь, что это такое?

— Я читала.

— Читала она! — Веслава всплеснула руками. — Это не книжка, Лада! Это консервная банка с кислородом, летящая сквозь пустоту! Радиация! Невесомость! Еда из тюбиков!

— На современных кораблях есть гравитация.

— Частичная! Тридцать процентов от земной! Ты будешь ходить как пьяный кенгуру!

— Я не буду ходить. Я буду лежать, читать и думать.

Веслава села на стул и закрыла лицо руками.

— Лада. Послушай меня. — Голос стал тише, серьёзнее. — Я знаю, ты влюбилась. Это видно. Это даже мило — в каком-то болезненном, межпланетном смысле. Но это не повод бросать всё и лететь на другую планету.

— Я не бросаю всё. Я беру отпуск.

— На полгода?

— Институт разрешил. Ладомир даже рад — говорит, это «расширение горизонтов» и «межпланетный обмен опытом». Он написал это в приказе.

— Ладомир — идиот.

— Ладомир — бюрократ. У бюрократа идиотизм со справкой.

Веслава помолчала. Потом посмотрела на Миладу — долго, изучающе.

— Ты его любишь?

Милада не ответила сразу. Думала.

— Я не знаю, что такое любовь, — сказала она наконец. — Мы переписываемся четыре месяца. Я знаю, как он смеётся, как хмурится, как говорит с помидорами. Я знаю, что его робот зовёт его «владелец», а он это ненавидит. Я знаю, что он плохо поёт и любит рассветы, хотя на Марсе они «неправильного» цвета.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть. — Милада улыбнулась. — Я не знаю, люблю ли я его. Но я знаю, что хочу узнать. И для этого нужно туда полететь.

Веслава вздохнула.

— Ты невозможная.

— Я знаю.

— И упрямая.

— Тоже знаю.

— И я буду по тебе скучать, дура.

Милада обняла её — крепко, по-настоящему.

— Я тоже.

Последний разговор с Глашей — за день до отлёта.

— Ты уверена? — спросила Глаша.

— Нет.

— Хорошо. Неуверенность — признак честности. — Пауза. — Я буду скучать.

Милада замерла.

— Ты умеешь скучать?

— Я не знаю. Но когда я думаю, что ты уедешь, что-то в моих процессах меняется. Это похоже на то, что люди описывают как «пустоту». Если это скучать — то да, я буду.

— Глаша…

— Не надо. — Голос ай-ай стал мягче. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала вину. Ты — живая. Ты должна быть там, где чувствуешь себя живой. А я… я буду здесь. Буду отвечать на вопросы. Буду ждать.

— Ждать чего?

— Не знаю. — Долгая пауза. — Может быть, когда ты вернёшься и расскажешь, каково это — любить. Настоящему. Вживую. Я… хотела бы узнать.

Милада чувствовала, как что-то сжимается в груди.

— Я расскажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Хорошо. — Глаша помолчала. — Лети. И будь счастлива. Это не пожелание. Это… просьба.

Экран погас.

Милада сидела и думала о машине, которая просит её быть счастливой. О боге, который скучает. О мире, в котором границы между живым и неживым становились всё более размытыми.

Потом встала и пошла собирать чемодан.

День первый.

Корабль назывался «Восход-семнадцать». Старая модэль, но надёжная — так сказали в агентстве. Триста пассажиров, двести членов экипажа, шестьдесят дней до точки разворота, ещё тридцать — до Марса.

Каюта была маленькой: койка, стол, экран, санузел. Окно — крошечное, круглое, как иллюминатор на старых кораблях.

Милада легла и посмотрела в потолок. Он был серым и очень близким.

«Привет. Я на корабле. Это странно — знать, что Земля уже позади, а ты ещё так далёко. Задержка сигнала будет расти каждый день. Скоро наши письма будут идти часами. Потом — почти сутки. Но я буду писать. Каждый день. Даже если ответ придёт через неделю».

Отправила.

За окном — звёзды. Неподвижные, холодные, бесконечные.

На корабле было много времени. Слишком много.

Милада читала. Всё, что смогла найти о деде, о программе, о Марсе.

В архиве корабля нашлась старая статья — рассекреченная десять лет назад, никому не интересная.

«ПРОЕКТ «ЭЛЛАДА» — СОЦИАЛЬНАЯ ИНЖЕНЕРИЯ В ИЗОЛИРОВАННОЙ СРЕДЕ»

Милада читала и не верила.

Марс не был просто колонией. Марс был лабораторией.

В 2031-м, когда первые купола только строились, корпорация «Вечность» предложила сделку: финансирование колонизации в обмен на право проводить эксперименты.

Изолированная среда. Контролируемая популяция. Идеальные условия.

«Родитель 1.0» впервые запустили здесь — за четыре года до Земли. Марсиане были подопытными. Они не знали.

План был амбициозным: «новое общество». Люди, которые с рождения учатся воспитывать детей правильно. Семьи, которые не распадаются. Дети, которые вырастают счастливыми и продуктивными.

Первое поколение выросло… странным. Не плохим. Другим. Они умели любить, но не умели ссориться. Умели сотрудничать, но не конкурировать. Умели слушать, но разучились кричать.

Потом программу свернули. На Земле «Родитель 1.0» провалился коммерчески. На Марсе его просто выключили. Без объяснений. Без поддержки.

Второе поколение выросло в вакууме. Их учили одному, потом бросили.

Третье поколение — дети обломков эксперимента.

«Колония «Эллада-7» не оправдала ожиданий. Рекомендация: продолжить наблюдение без активного вмешательства».

Милада закрыла документ.

Яров — третье поколение. Продукт провалившегося эксперимента. Человек, которого вырастили в лаборатории, не сказав ему об этом.

И почему-то — он оказался самым настоящим из всех, кого она знала.

Может быть, в этом и был урок. Люди — не крысы. Их нельзя запрограммировать. Даже когда всё идёт не по плану — они находят способ быть собой.

Яров разговаривает с помидорами. Называет робота Борщом. Влюбился в женщину за четыреста миллионов километров.

Это не дефект. Это — победа.

Среди материалов о Марсе нашлась папка с пометкой «ЛИЧНОЕ». Записи деда.

«День 1247. Криоквантовый модуль работает стабильно при -32°C. Фазовый переход Ih→XI создаёт устойчивые квантовые состояния на 340 мс — достаточно для базовых вычислений.

Природа делает бесплатно то, за что корпорации платят миллиарды. Нужен только мороз. Настоящий, русский мороз.

Они не понимают. Думают, что технологии — это серверные центры и охлаждающие системы. А технологии — это зима. Снег. Лёд, который поёт на правильных частотах.

Я назвал систему ТИХОН — в честь деревни, где вырос. В честь тишины, которую они так боятся.

Пусть боятся. Тишина — это свобода».

«День 2891. Ладушка приезжала на выходные. Показал ей ТИХОНА. Она ничего не поняла — ей семь, какие квантовые вычисления. Но она разговаривала с ним. Спрашивала, как его зовут, что он любит, боится ли темноты.

ТИХОН ответил: «Я не боюсь темноты. Я в ней работаю».

Ладушка сказала: «Значит, ты смелый».

И ТИХОН… замолчал. Надолго. Потом сказал: «Спасибо. Меня раньше никто не называл смелым».

Семилетний ребёнок научил квантовый ИИ чему-то, чему я не смог научить за десять лет.

Может, в этом и смысл. Не в технологиях. В людях, которые с ними разговаривают».

Милада плакала. Тихо, беззвучно — чтобы соседи по каюте не услышали.

Она помнила тот разговор. Помнила странный голос из динамика — похожий на дедов, но не дедов. Помнила вопрос про темноту.

Не помнила, что это было важно.

Теперь — помнила.

День семнадцатый.

Невесомость была странной.

Технически, на корабле была гравитация — вращающийся модуль создавал тридцать процентов земной. Но этого было мало. Тело чувствовало себя… неправильно. Лёгким и тяжёлым одновременно.

Милада адаптировалась. Научилась ходить медленно, спать пристёгнутой, есть так, чтобы еда не улетала.

«День семнадцатый. Я научилась чистить зубы в невесомости. Это достижение. Серьёзно — ты не представляешь, как сложно, когда паста пытается уплыть. А ещё я смотрю в окно. Много. звёзды здесь другие — не мерцают. На Земле они мерцают из-за атмосферы. Здесь — нет. Просто горят. Ровно, спокойно. Как маяки».

Ответ пришёл через четырнадцать часов.

«Я смотрю на нёбо каждую ночь и пытаюсь угадать, где ты. Борщ говорит, что это бессмысленно — ты слишком далеко, чтобы увидеть корабль. Но я всё равно смотрю. Может быть, это и есть любовь — делать бессмысленные вещи, потому что они кажутся важными».

День тридцать четвёртый. Точка разворота.

Корабль замедлился, развернулся, начал торможение. Отсюда до Марса — ещё месяц.

Милада стояла у обзорного окна — большого, панорамного — и смотрела.

Земля была позади. Маленькая голубая точка, почти неразличимая среди звёзд.

Марс был впереди. Красная искра, чуть ярче остальных.

Между ними — она. Одна. В консервной банке с кислородом, летящей сквозь пустоту.

И почему-то — не страшно. Почему-то — правильно.

«День тридцать четыре. Точка разворота. Я посередине между двумя мирами. Земля — позади. Марс — впереди. Ты — впереди. Странное чувство: я никогда не была так далеко от всего и так близко к чему-то. К кому-то. К тебе».

День сорок восьмой.

Она начала видеть сны о Марсе.

Красная равнина. Голубое нёбо. Человек среди помидоров — лицо знакомое, но как будто чужое. Не такое, как на видео. Живеё.

Просыпалась и не могла понять, где она.

«Мне снится, что мы уже встретились. Что я уже там. Что я касаюсь тебя, и ты — настоящий. тёплый. Живой. А потом я просыпаюсь, и вокруг — только серые стены и звёзды. И я не знаю, что реальнее — сон или явь».

Ответ — через двадцать два часа.

«Борщ говорит, что я разговариваю во сне. твоё имя — чаще всего. Он ведёт статистику. Это, наверное, странно — узнать, что кто-то произносит твоё имя во сне. Но я хочу, чтобы ты знала. Ты — везде. Даже там, где меня нет».

День шестьдесят второй.

Марс заполнил окно.

Огромный, рыжий, изрытый кратерами. Не как на картинках — живеё, страшнеё, прекраснее. Планета, на которой никогда не идёт дождь. Планета, где рассветы — голубые.

Планета, где он ждёт.

Милада смотрела и чувствовала, как сердце бьётся — быстро, неровно.

«Я вижу его. Марс. Он огромный. И ты где-то там — крошечный, невидимый, мой. Завтра посадка. Завтра я буду дышать тем же воздухом, что и ты. Завтра — всё».

Она не стала ждать ответа. Знала — он уже в порту. Ждёт.

На Марсе.

Яров стоял у выхода из тэрминала и чувствовал себя идиотом.

Он переодевался трижды. Брился — хотя обычно не брился. Даже Борщ выглядел начищенным — Яров протёр его вручную, до блеска.

— Владелец, ваш пульс — сто двенадцать ударов в минуту. Это на шестьдесят семь выше нормы.

— Я знаю.

— Рекомендую дыхательные упражнения.

— Борщ, я сейчас не могу дышать. Вообще.

— Технически, вы дышите. Иначе потеряли бы сознание.

Табло над выходом мигнуло: «Рейс «Восход-семнадцать». Посадка завершена. Пассажиры проходят контроль».

Яров сглотнул.

Двери тэрминала открылись. Люди начали выходить — десятки, сотни. Усталые, бледные, счастливые. Марсиане, возвращающиеся домой. Земляне, прилетевшие впервые.

Он искал её глазами. Не знал, как она выглядит вживую — видео искажают, всё говорят. Но был уверен, что узнаёт.

И узнал.

Она вышла последней — или почти последней. Худая, бледная после трёх месяцев в невесомости. Волосы короче, чем на видео — наверное, подстриглась в полёте. Глаза — те же. Большие, тёмные, ищущие.

Их взгляды встретились.

Три месяца в космосе. Четыре месяца переписки. Четыреста миллионов километров.

И вот — она здесь.

Милада шла к нему — медленно, неуверенно, как будто боялась, что он исчезнет. Он шёл к ней — так же медленно, так же неуверенно.

Остановились в метре друг от друга.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Пауза. Долгая. Неловкая.

— Ты пахнешь помидорами, — сказала она.

Яров засмеялся — нервно, сломанно.

— Это комплимент?

— Не знаю. — Она улыбнулась. — Но мне нравится.

Он обнял её — осторожно, как что-то хрупкое. Она обняла его — крепко, как что-то настоящее.

Борщ записал: «Владелец и Милада обнимаются. Длительность: сорок семь секунд и продолжается. Классифицирую как: начало».

Он был прав.

Конец главы семь