Помидоры

Первое марсианское утро началось с паники.

Милада проснулась и не поняла, где она. Потолок — низкий, серый. Свет — тусклый, холодный. Гравитация — слабеё, чем на корабле, тело чувствовало себя воздушным шариком.

И запах. Не земной. Воздух пах пластиком, озоном и чем-то металлическим — как внутренности старого компьютэра. Три месяца на корабле она привыкла к переработанному воздуху, но этот был другим. Суше. Остреё. С едва уловимой ноткой пыли — красной марсианской пыли, которая просачивалась повсюду, несмотря на всё фильтры.

Где-то гудела вентиляция — низкий, ровный звук, как дыхание спящего гиганта. Шёпот фильтров. Лёгкое потрескивание — купол остывал после ночи, сжимаясь на микроны, и эти микроны складывались в шорох, будто кто-то мял фольгу в соседней комнате.

Потом она повернула голову и увидела его.

Яров спал рядом — на боку, лицом к ней. Не красавец, нет. Обычное лицо, обычные черты. Но такое близкое. Такое настоящее.

Она протянула руку и коснулась его щёки. тёплая. Колючая от щетины. Живая.

её пальцы — по привычке, автоматически — начали выводить узор на его плече. Спираль. Ещё спираль. Руки думали раньше головы, как всегда.

Он открыл глаза.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — сказала она.

И улыбнулись друг другу — одновременно, как будто репетировали.

Модуль Ярова был маленьким — это она поняла ещё вчера. Но при свете дня стало очевидно, насколько.

Пол под босыми ногами — тёплый пластик, чуть шершавый, с текстурой, похожей на кору дерева. Искусственная имитация чего-то живого. Милада поёжилась и пошла искать воду.

Вода на Марсе имела вкус. Не неприятный — просто другой. Как будто её много раз кипятили и охлаждали, кипятили и охлаждали, и она запомнила каждый цикл. Привкус минералов, которых нет на Земле. Привкус выживания.

Четыре комнаты: спальня, гостиная, кухня, санузел. Стены — серый пластик. Мебель — минимум. На полках — книги(бумажные, редкость), фотографии(дед, родители, марсианские пейзажи), несколько растений в горшках.

— Это помидоры? — спросила Милада, разглядывая горшок на подоконнике.

— Нет, это базилик. Помидоры — в теплице. Эти — для души.

— Для души?

— Чтобы было что-то живое. Когда возвращаешься домой — чтобы было кому сказать «привет».

Она посмотрела на него.

— Ты говоришь «привет» растениям?

— Я разговариваю с помидорами. Базилик — это ещё нормально.

Борщ ждал на кухне. Стоял в углу, моргал единственным глазом.

— Доброе утро, владелец. Доброе утро, Милада.

— Доброе утро, Борщ. — Милада присела, чтобы быть на уровне его камеры. — Приятно познакомиться вживую.

— Взаимно. Хотя «вживую» — неточный термин для меня. Я не живой.

— Ты уверен?

Борщ замер. процэссор загудел.

— Нет, — сказал он после паузы. — Не уверен.

Яров смотрел на них и чувствовал что-то странное. Милада разговаривала с его роботом так, как он сам никогда не умел — серьёзно, уважительно, как с равным.

— Ты хороший, Борщ, — сказала она. — Яров мне про тебя рассказывал.

— Владелец рассказывал обо мне?

— Много. Что ты надёжный. Что ты умный. Что ты говоришь правду, даже когда её не хотят слышать.

— Это точное описание. — Пауза. — Спасибо.

— За что?

— За то, что вы сказали «хороший». Меня раньше не называли «хорошим». «Функциональным» — да. «Исправным» — да. «Хорошим» — нет.

Милада улыбнулась.

— Привыкай.

Теплица номер семь.

Яров открыл дверь и пропустил её вперёд. Она вошла — и замерла.

Зелень. Везде зелень. Ряды растений — помидоры, огурцы, перцы, баклажаны. Листья, стебли, цветы. Запах — влажный, живой, земной.

На Марсе. На планете, где нет ничего зелёного.

— Это… — она не нашла слов.

— Это моя работа.

— Это чудо.

Яров засмеялся.

— Это система капельного полива, удобрения и двенадцать часов искусственного света в сутки. Никакого чуда.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты не понимаешь. Я летела три месяца. Видела только серое — стены корабля, звёзды, пустоту. А теперь — это. Живое. зелёное. Это чудо, Яр. Для меня — чудо.

Он смотрел на неё — на то, как она трогает листья, нюхает цветы, улыбается. И понимал: вот ради чего он работает. Не ради отчётов, не ради статистики. Ради этого — ради того, чтобы кто-то смотрел на его помидоры и видел чудо.

— Хочешь попробовать?

— Что?

Он сорвал помидор — красный, спелый, идеальный. Протянул ей.

Она взяла. Откусила. Сок потёк по подбородку.

— О господи.

— Что?

— Он настоящий. — её глаза расширились. — Он вкусный. По-настоящему вкусный. Не как синтетика. Не как на корабле. Настоящий.

— Конечно. Это же помидор.

— Нет, ты не понимаешь. — Она доела и облизала пальцы. — На Земле тоже есть помидоры. Но там… там они какие-то пластиковые. Красивые, но безвкусные. А этот…

— Этот — марсианский. Мы выращиваем их для вкуса, а не для вида. Здесь негде покупать импортные. Приходится делать хорошо.

Милада смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать.

— Что? — спросил он.

— Ничего. — Она улыбнулась. — Просто… я рада, что прилетела.

Свет пришёл вечером — без предупреждения, как всегда.

— О, — сказал он, увидев Миладу. — Так ты существуешь.

— Привет. Ты, наверное, Свет?

— Светозар. Но да, всё зовут Свет. — Он протянул руку. — Приятно познакомиться. Яр столько про тебя рассказывал, что я уже начал думать, что ты его воображаемая подруга.

— Я настоящая.

— Вижу. — Он оглядел её с головы до ног. — И смелая. Три месяца в космосе ради вот этого, — он кивнул на Ярова, — это или любовь, или безумие.

— Может, и то, и другое.

— Мне нравится! — Свет расплылся в улыбке. — Яр, она классная. Не облажайся.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Рудик въехал следом — с лэд-подсветкой, со спойлером, с выражением(если у роботов бывают выражения) полной невозмутимости.

— Добрый вечер. Я Рудик. Личный ассистент Светозара.

— Милада. Приятно познакомиться.

— Взаимно. — Пауза. — Должен отметить: вы — первый человек, который сказал мне «приятно познакомиться» и не добавил комментарий про подсветку.

— А что не так с подсветкой?

— Ничего. Она классная.

— Вот! — Свет ткнул пальцем в Ярова. — Слышал? Она сказала «классная»! А ты — «зачем роботу подсветка».

— Я не говорил…

— Говорил! Тысячу раз!

Милада смеялась. Яров смотрел на неё — на то, как она смеётся, как блестят глаза, как дрожат плечи — и думал: вот оно. Вот то, чего не хватало. Не помидоров, не рассветов, не работы. её. её смеха в этом доме.

Ночью они лежали рядом и разговаривали.

Не о важном — о всяком. О её работе и его работе. О Пензе и Марсе. О Глаше и Борще. О Веславе и Свете. О том, как странно быть вместе после месяцев переписки.

— Ты другой, — сказала она.

— Другой?

— Не такой, как на видео. — Она повернулась к нему. — На видео ты… серьёзнее. Задумчивее. А вживую — ты смеёшься. Шутишь. Ругаешься с Борщом.

— Я всегда такой.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты просто не видел себя. Когда ты с людьми — ты другой. Живеё.

Яров думал об этом. Она была права. На видео он старался быть… каким? Интересным? Глубоким? Достойным? А сейчас — просто был. Без фильтров.

— Ты тоже другая.

— Да?

— На видео ты казалась… хрупкой. А вживую — сильная. Ты смотришь на мир и не боишься.

— Я боюсь, — сказала она тихо. — Всё время боюсь. Просто научилась не показывать.

— Чего боишься?

Она помолчала.

— Что это закончится. Что я проснусь — а ты исчезнешь. Что всё это — сон, корабль, невесомость, три месяца галлюцинаций одинокой женщины.

Он взял её руку.

— Я настоящий.

— Я знаю.

— Нет, послушай. — Он сжал её ладонь. — Я настоящий. Это настоящее. Ты пролетела четыреста миллионов километров, и я здесь, и ты здесь, и это — не сон. Это начало. Помнишь — ты так сказала? «Привет, начало».

Она улыбнулась.

— Помню.

— Так вот — начало продолжается. Каждый день. Пока мы хотим.

Тишина. За стеной — гул систем жизнеобеспечения. За куполом — марсианская ночь, холодная и бесконечная.

— Яр.

— Да?

— Я хочу посмотреть рассвет. Твой. Голубой.

Он улыбнулся.

— Он будет в двадцать четыре тридцать восемь. Как всегда.

— Разбуди меня.

— Обязательно.

двадцать четыре тридцать восемь.

Они стояли у окна — вместе, плечом к плечу.

Горизонт светлел. Рыжеё нёбо становилось розовым, потом — фиолетовым, потом — голубым. Солнце выползало из-за равнины — маленькое, белое, холодное.

— Не должно быть так, — сказала Милада.

— Я знаю.

— Рассветы должны быть тёплыми.

— Я знаю.

— Но это… — она замолчала, подбирая слова. — Это красиво. По-другому красиво. Как будто кто-то нарисовал нёбо наоборот.

Яров смотрел на неё — на профиль в голубом свете, на слёзы, которые она не пыталась скрыть.

— Почему ты плачешь?

— Потому что я здесь. — Она повернулась к нему. — Потому что это реально. Потому что четыре месяца я смотрела на твои видео и пыталась представить, каково это — стоять рядом и смотреть на марсианский рассвет. А теперь — стою. И это лучше, чем я представляла.

Он обнял её. Она прижалась к нему.

За окном вставало голубое солнце. Неправильное. Красивое. Их.

Борщ записал: «двадцать четыре тридцать восемь. Владелец и Милада смотрят рассвет. Статус: оптимально».

И, подумав, добавил: «Примечание: впервые за семнадцать лет наблюдений владелец смотрит рассвет не один. Классифицирую это как улучшение».

Конец главы восемь.

Конец части один: Расстояние.

Часть два: Притяжение