Притирка

Первая ссора случилась из-за полотенца.

Нет, серьёзно — из-за полотенца. Милада повесила его на крючок слева от раковины. Яров всю жизнь вешал справа. Это было глупо, мелко, абсолютно не важно — и именно поэтому взорвалось.

— Почему слева? — спросил он утром, ещё сонный.

— А почему справа? — ответила она, уже раздражённая.

— Потому что справа — это нормально.

— Нормально для кого?

— Для всех. Для меня. Для… — он запнулся. — Для этого дома.

— Это и мой дом теперь. Или нет?

Пауза. Тяжёлая.

— Твой, — сказал он наконец. — Извини.

— И я извини.

Они смотрели друг на друга — два человека, которые четыре месяца мечтали быть вместе и вдруг обнаружили, что «вместе» — это не только рассветы и объятия.

Борщ наблюдал из угла.

— Рекомендую компромисс, — сказал он. — Два крючка. Один слева, один справа.

Они посмотрели на робота. Потом друг на друга. Потом — засмеялись.

— Борщ, ты гений, — сказала Милада.

— Я — система решения проблем. Это моя функция.

Жить вместе оказалось сложнеё, чем переписываться.

Переписка — это лучшая версия себя. Ты выбираешь слова, редактируешь мысли, удаляешь неудачные шутки. А жизнь — это утренний запах изо рта, храп, привычка оставлять грязную посуду в раковине «на потом».

Милада храпела. Тихо, нежно — но храпела. Яров не спал первые три ночи.

Яров разговаривал сам с собой. Бормотал что-то, когда работал. Милада думала, что он говорит с ней, отвечала — и получалось странно.

— Нужно больше калия, — сказал он однажды за завтраком.

— Хочешь, я схожу в магазин?

— Что? Нет. Это я про помидоры.

— А. Ты с помидорами разговаривал.

— Да.

— За завтраком.

—…Да.

Она смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать.

— Это странно, — сказала она.

— Знаю.

— Но мило. — Она улыбнулась. — Продолжай.

Неделя вторая.

Милада скучала по работе. По институту, по лаборатории, по разговорам с Глашей. На Марсе у неё не было доступа — только личные сообщения, с задержкой в двадцать минут.

Она писала Веславе. Та отвечала длинными голосовыми — сплетни, новости, жалобы на Ладомира. Милада слушала и чувствовала себя одновременно ближе и дальше от дома.

— Ты грустишь, — сказал Яров однажды вечером.

— Нет.

— Милада.

Она вздохнула.

— Немного. Это… это странно. Я так хотела сюда. Так долго летела. А теперь — скучаю. По Земле. По работе. По всему, от чего убежала.

— Ты не убегала.

— Нет? — Она посмотрела на него. — А что тогда? Бросила работу, села на корабль, улетела на другую планету — к мужчине, которого видела только на экране. Это если не бегство, то что?

Яров молчал. Он не знал, что сказать.

— Я не жалею, — добавила она тише. — Не подумай. Я рада, что здесь. Просто… оказалось, что счастье не отменяет тоску. Можно любить и скучать одновременно.

— Можно, — согласился он. — Я всю жизнь так живу.

— По Земле?

— По Земле, которую никогда не видел. По дождю, которого не нюхал. По снегу, по которому не ходил. — Он взял её руку. — Тоска — это не плохо. Это значит, что тебе есть что терять. Что у тебя есть прошлое, которое было важным.

Она сжала его ладонь.

— Когда ты стал таким мудрым?

— Когда начал разговаривать с помидорами. Они хорошие слушатели.

Неделя третья.

Свет зашёл «на минутку» и остался на три часа.

— Она готовит! — объявил он, увидев Миладу у плиты. — Яр, она готовит! Ты понимаешь, что это значит?

— Что мы будем ужинать?

— Это значит, что ты больше не обречён на синтетическую яичницу и сыр-подошву! Это революция! Это…

— Свет, это просто суп.

— Суп — это не «просто», женщина. — Он понюхал воздух с видом сомелье. — Это Борщ? Ты сделала Борщ?

— Пытаюсь. Свёклы нормальной нет, пришлось импровизировать.

— Борщ, — позвал Свет, — ты слышишь? Она делает твоего тёзку!

Борщ подъехал ближе.

— Борщ — украинский суп со свёклой. моё имя — аббревиатура. Связь — косвенная.

— Но символичная! — Свет ткнул пальцем в нёбо. — Это знак, Борщ. Она — твоя судьба.

— У меня нет судьбы. Я — робот.

— У всех есть судьба. Даже у роботов. Особенно у роботов с такими именами.

Рудик, стоявший у двери, мигнул подсветкой.

— Хозяин, вы опять философствуете в состоянии голода. Рекомендую дождаться ужина.

— Видишь? — Свет повернулся к Ярову. — Даже мой робот знает, когда я несу чушь. А твой — просто записывает.

— Борщ не записывает чушь.

— Записываю, — сказал Борщ. — В отдельную папку. Называется «Нелогичные высказывания владельца и его окружения». Текущий объём — четыре целых семь десятых терабайта.

Милада засмеялась так, что чуть не уронила половник.

Борщ получился странным.

Без нормальной свёклы, с синтетической сметаной, из полуфабрикатов, которые называли себя «овощами» только из вежливости. Но — горячий. Домашний. Сделанный руками.

Они сидели за столом — Яров, Милада, Свет — и ели молча. Роботы стояли рядом, наблюдали.

— Вкусно, — сказал Свет наконец.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Не как у бабушки, но… близко. Ближе, чем что-либо за последние десять лет.

Милада смотрела на него — на взрослого мужика, который чуть не плакал над тарелкой супа.

— У тебя была бабушка на Земле?

— Была. Умерла, когда мне было двенадцать. Она делала Борщ каждое воскресенье. Я помню запах. — Он помолчал. — её аватар тоже есть. Но я не включаю. Не хочу слышать её голос из машины. Хочу помнить настоящий.

— Я понимаю, — сказала Милада тихо.

— Знаю. Яр рассказывал про твою мать.

Она кивнула.

— Нейрородители — это… — Свет искал слова. — Это как фотография. Похоже на человека, но не человек. И чем больше смотришь, тем больше видишь разницу.

— Да. — Милада отложила ложку. — Моя мать умерла три года назад. её аватар звонит каждый день. Говорит те же слова. даёт те же советы. И я каждый раз думаю: это она или её тень?

— Тень, — сказал Яров. — Всегда тень.

— Ты уверен?

— Нет. — Он покачал головой. — Но хочу быть уверен. Потому что если это не тень, если там правда что-то осталось… — он не договорил.

— То что?

— То получается, что мы держим их в плену. Заставляем повторять одно и то же. Вечно.

Тишина — тяжёлая, долгая.

— Ладно, — сказал Свет, поднимаясь. — На этой весёлой ноте я, пожалуй, пойду. Спасибо за Борщ, Милада. Он был… — он помолчал. — Он был как дом. Даже если дом далёко.

Он ушёл. Рудик катился следом, мигая на прощание.

Яров и Милада остались вдвоём. Молчали.

— Мы должны поговорить, — сказала она наконец.

— О чём?

— О нейрородителях. О том, чего мы хотим. О будущем.

— Сейчас?

— Нет. — Она взяла его руку. — Но скоро. Когда будем готовы.

— Когда это — «готовы»?

— Не знаю. — Она улыбнулась. — Но мы поймём. Когда придёт время.

Борщ записал: «Владелец и Милада обсуждают будущее. Тема: нейрородители. Эмоциональный фон: сложный. Прогноз: продолжение следует».

И впервые в своей семнадцатилетней истории добавил комментарий, которого никто не просил:

«Рекомендация: быть рядом. Им это понадобится».

Конец главы девять