Гирлянда

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Просто закрой.

Милада закрыла. Яров взял её за руку и повёл — медленно, осторожно. Она слышала шаги, шорох одежды, гудение систем жизнеобеспечения. Потом — дверь.

— Можно открывать.

Она открыла — и забыла, как дышать.

Они стояли на краю купола, на смотровой площадке, которой Милада раньше не видела. Прозрачный пол, прозрачные стены, прозрачный потолок. Вокруг — ничего, кроме нёба.

Марсианского нёба.

Чёрного, бесконечного, усыпанного звёздами.

— Что это? — прошептала она.

— Обсерватория. её построили для туристов, но туристов почти нет, так что обычно пустует. — Яров встал рядом. — Сегодня особая ночь.

— Почему?

— Смотри.

Он указал на горизонт. Там, в черноте, что-то светилось — тонкая линия огней, красно-белая, поднимающаяся вверх. Медленно, плавно, как будто чья-то рука рисовала в нёбе.

— Монорельс?

— Последний рейс на орбитальную станцию. Они запускают его раз в неделю, всегда в это время.

Огни поднимались всё выше, становились меньше. Издалека — как ёлочная гирлянда, которую кто-то забыл снять после праздника.

— Это красиво, — сказала Милада.

— Это ещё не всё.

Они сидели на полу — прозрачном, холодном — и смотрели вверх.

— Сейчас начнётся, — сказал Яров.

— Что начнётся?

— Увидишь.

И она увидела.

Первая звёзда упала в двадцать три сорок семь — яркая, быстрая, с длинным хвостом. Потом — вторая. Третья. Десятая.

Звездопад.

— На Марсе есть звездопады? — она не могла оторвать глаз.

— Это не звёзды. Это пыль из астероидного пояса. Каждый август — один и тот же поток. Мы называем его Августиды. — Яров улыбнулся. — Не такой романтичный, как на Земле. Но настоящий.

звёзды падали — десятки, сотни. Чертили линии в черноте, исчезали за горизонтом. Милада смотрела и думала: вот оно. Вот то, ради чего стоило лететь.

Не помидоры. Не теплицы. Не даже Яров — хотя он тоже.

Это нёбо. Эти звёзды. Это чувство — быть крошечной песчинкой в бесконечной вселенной. И при этом — не одинокой.

— Яр.

— М-м?

— Спасибо.

— За что?

— За это. — Она повёла рукой, охватывая всё — нёбо, звёзды, монорельс-гирлянду. — За то, что показал. За то, что ты есть.

Он повернулся к ней. В темноте его лицо было почти невидимым — только блеск глаз, отражающих падающие звёзды.

— Милада.

— Да?

— Я хочу тебе кое-что сказать. Давно хочу. С первого письма, наверное.

Она ждала. Чувствовала, как он дышит — неровно, часто. Как его рука, лежащая на её плече, чуть дрожит.

— Я люблю тебя.

Тишина. звёзды падали. Монорельс давно скрылся за горизонтом.

Она не ответила сразу. Вместо этого — повернулась, взяла его лицо в ладони. Его щёки были холодные от марсианской ночи, но под кожей — тепло, живое, настоящее.

— Я знаю, — сказала она.

— Знаешь?

— Ты произносишь моё имя, как «дом» и «помидоры». Помнишь? Борщ сказал.

Яров засмеялся — тихо, нервно. Его дыхание коснулось её губ.

— Борщ — болтун.

— Борщ — честный. У него болтовня без скрытых функций.

Она придвинулась ближе. Положила голову ему на плечо. Чувствовала его сердцебиение — быстрое, как у птицы. Или как у неё самой.

— Я тоже тебя люблю. На случай, если непонятно.

— Понятно.

— Давно понятно?

— С тех пор, как ты прилетела. — Он обнял её, зарылся лицом в её волосы. Они пахли кораблём, и шампунем, и чём-то ещё — чём-то, что было только её. — Может, раньше. Когда ты написала «это странно и хорошо». Тогда я подумал: вот оно. Вот человек, который понимает.

— Понимает что?

— Что странное может быть хорошим. Что далёкое может быть близким. Что жизнь — это не то, что по плану, а то, что случается, пока ты строишь планы.

Милада подняла голову и посмотрела на него. её пальцы прошлись по его виску, по линии челюсти, по губам.

— Это цитата?

— Не знаю. Может быть. — Он пожал плечами. — Я не очень образованный. Просто думаю иногда.

— Ты очень образованный. — Она коснулась его щёки. — Ты читаешь книги. Разговариваешь с помидорами. Знаешь, когда будет звездопад. Это больше, чем у большинства людей.

— Большинство людей не живут на Марсе.

— Большинство людей не живут. Просто существуют. — Она помолчала. — А ты — живёшь. По-настоящему. Это… редко.

Они сидели в тишине, пока звездопад не закончился.

Потом Яров достал из кармана что-то маленькое. Блеснуло в темноте.

— Что это? — спросила Милада.

— Камень. — Он положил ей на ладонь. — Марсианский. нашёл его, когда был ребёнком. В первый раз вышел за купол — с отцом, в скафандре. Это был самый страшный и самый прекрасный день в моей жизни.

Камень был маленьким, рыжим, с красными прожилками. Обычный марсианский камень — таких миллиарды.

— Почему ты его хранишь?

— Потому что это — мой первый шаг. — Яров смотрел на неё. — Я хранил его двадцать восемь лет. Таскал с собой везде. И никому не показывал.

— Почему показываешь сейчас?

— Потому что хочу, чтобы он был твоим.

Милада смотрела на камень в своей ладони. Маленький. Неприметный. Бесценный.

— Яр, я не могу…

— Можешь. — Он накрыл её руку своей. — Это не кольцо. Не предложение. Просто… — он искал слова. — Просто я хочу, чтобы у тебя было что-то моё. Что-то, что важно. Чтобы ты знала, что ты — важна.

Она чувствовала, как защипало в глазах.

— Это самый странный подарок, который я получала.

— Странный — хорошо?

— Странный — прекрасно.

Она сжала камень в кулаке. тёплый от его рук. Настоящий.

— Яр.

— Да?

— Давай сделаем это.

— Что?

— Всё. — Она посмотрела на него. — Детей. Без нейрородителей. Без системы. По-настоящему.

Тишина. Долгая.

— Ты уверена?

— Нет. — Она улыбнулась. — Но когда я была уверена в чём-то важном? Когда летела сюда — не была уверена. Когда призналась тебе — не была уверена. Когда согласилась на разговор с твоей матерью — тем более.

— И всё равно делала.

— И всё равно делала. Потому что неуверенность — это не причина не делать. Это причина делать осторожно.

Яров смотрел на неё — на женщину, которая держала в руке его детство и предлагала ему будущее.

— Осторожно, — повторил он. — Мне нравится.

— Тогда — да?

— Тогда — да.

Они сидели на прозрачном полу, под прозрачным нёбом, в мире, который не был создан для людей. И говорили о детях, которых ещё не было.

Борщ, который ждал у входа(его не пустили на смотровую площадку — слишком тяжёлый для прозрачного пола), записал:

«двадцать три пятьдесят восемь. Владелец и Милада смотрели звездопад. Разговаривали о будущем. Владелец подарил камень. Милада сказала «да». Контекст: неопределённый. Эмоциональный фон: высокий. Рекомендация: не вмешиваться».

И, подумав, добавил:

«Примечание: впервые за всё время наблюдений владелец выглядит полностью счастливым. Сохраняю запись для архива. Метка: важное».

Конец главы одиннадцать